Если в первый и второй дни фестиваля перед зрителями крутился калейдоскоп театральных трупп и видов театра, то третий и четвёртый дни «Онежской маски» посвящены постановкам недавно отметившего год со дня рождения Творческого объединения «ОК.НО».

Такие разные и непохожие спектакли: «Цветаева.doc» в постановке Ксении Коган и «Золотая рыбка. ЧБД» Павла Рябова. Распятая между бытием и бытом Марина и восходящая от быта к бытию Старуха. Трагедия и мелодрама (режиссёрские определения жанров – «документальный хорал» и «эксцентричная драмеди»). Но оба эти спектакля – каждый по-своему – продолжают тематику женской судьбы.

На пресс-конференции председатель СТД Карелии Олег Романов отметил, что 24-я «Онежская маска» – мужская: наибольшее количество актёрских работ выдвинуто на премию в номинации «Лучшая мужская роль». А между тем логика развития фестиваля, его внутренняя драматургия подсказывают, что пока его главным сабжем становится галерея женских судеб: Лиза в «КвинПикSе», Нина в «Маскараде», Золушка в «Золушке». Уж сколько их…

Пустая чёрная сцена. Длинный стол, за которым сидит трагический хор – Хоэфоры, накрытые единой красной вуалью. На них притчевые символические красно-белые фольклорные платья. Мизансцена фронтальна. Лица хоревтов обращены в зал: «Стол накрыт на шестерых – розы да хрусталь… А среди гостей моих – горе да печаль». Действие происходит вне времени и пространства, и спектакль начинается с затакта: входя в зал, зрители тут же попадают в медитативное пространство постановки.

Как в жизни и вечности, в спектакле поэт Цветаева находится в диалоге с будущим: со своим будущим и с будущим большинства сидящих в зале тоже. Спектакль поставлен молодым композитором, хормейстером, драматургом и режиссёром Ксенией Коган. Многофункциональный хор плакальщиц состоит из молодых актрис, а темой плача о времени и о себе становится история умирания творческой личности в тоталитарном государстве. Возможный посыл спектакля – попытка пробудить через приобщение к магии музыки, стиха, ритма, живого дыхания Цветаевой генетическую память целого поколения.

На сайте постановке предпослан эпиграф из «Сонечки»: «Я хочу воскресить весь тот мир – чтобы все они не даром жили – и чтобы я не даром жила!» Но спектакль не о столько о воскресении, сколько о смерти. Первая же вспомненная хором реплика Цветаевой к слушателю и зрителю уже звучит из-под земли: «Идёшь, на меня похожий, глаза опуская вниз. Я их опускала тоже... Прохожий, остановись!». В начале же возникает и образ крюка. Целый век в спектакле схлопывается: плач по Цветаевой на сцене становится плачем даже не по настоящему, а по будущему. Трагичная судьба поэта накладывается на то время, которое в недалёком будущем станет нашим, и в своём приобщении вечности вопленицы воспринимаются как пифии.

Для Ксении Коган как музыканта важны имманентные творчеству Цветаевой темы вариативности и полифонии, именно из многоголосия режиссёр выращивает свой спектакль. Текст плача ткётся из стихов, прозы, дневниковых записей, воспоминаний современников поэта. Кажется, будто темы перетекают из одной в другую почти рандомно, как у акына: что вижу, то пою, а в данном случае: что вспомню – то пою. На самом деле, тренос строго структурирован, но структура его иная, чем у драматического произведения, и развитие его иное: ассоциативное, живое, импровизаторское. Словно те или иные цветаевские строчки всплывают в коллективном сознании вневременного хора-свидетеля и вплетаются в плач здесь и сейчас.

Музыкальная архитектоника спектакля основана на мелодии, гармонии и ритме. Принципы построения хоровой композиции внутри постановки связаны с особым взаимодействием музыки и слова и практически произвольным чередованием поэтических и музыкальных образов. Всё самое главное происходит здесь в музыке и ритме. Прозаические связки не несут особой драматической нагрузки: хрестоматийные биографические выкладки – что-то вроде бормотания между всхлипами. Родители, Анастасия, Эфрон, Сонечка, Ариадна, Ирина, Мур – являются и исчезают произвольно, как сотканные из памяти хора призраки.

Спектакль начинается навзрыд: «Уж сколько их… Уж сколько их… Уж сколько их», – звуки падают, как слёзы. Режиссёром сохранена цветаевская поэтика стиха: рваный ритм, подвешенные неоконченные фразы, повторы, перебивки – свойственный поэту вызов привычному слуху. Но поскольку хор поёт a cappella, в самой постановке нет ничего резкого. Несмотря на постоянную ноющую боль, спектакль очень нежный: тренос даёт скорби выход.

В начале спектакля хореограф Эдуард Демидов простраивает симметрию: когда с одной стороны обвинитель Марина Збуржинская садится к торцу стола с одной стороны, то защитник Людмила Исакова садится напротив неё с другой стороны. Возникает визуальная аллюзия на два полухория, на правый и левый пароды, через которые выходит на орхестру аттический хор. Нежность трепетной Маши Ненашевой противостоит почти хтонической мощи Ольги Малининой, застывшая боль Олеси Леонтьевой – уязвимости Юлии Куйкка. Хор – актёрское ожерелье из красно-белых бусин, где у каждой есть небольшое соло. При этом шесть исполнителей – это музыкальное «too much»: голоса больше пяти сливаются в хор. Для хора как единого персонажа индивидуальность его участниц становится лишь краской. Но поскольку здесь хор не только не только комментатор, но и рассказчик истории жизни.

В тексте сценария есть биографические и исторические данные, чувствуется ледяное дыхание времени. Но это не байопик, и хор – не судья, а свидетель процесса того, как перекрывают кислород, как человек не может дышать и, в конечном счёте, – жить: «Для чего-нибудь да есть потолочные крюки». В данном случае «.doc» – расширение названия, обычно используемое для текстовых документов, - в способе существования актрис на сцене. У хора есть дистанция. Он существует в другом пространственно-временном континууме. Актрисы не погружаются в реальность Цветаевой, а разворачивают историю в плаче, резонируя и с её временем, и с нашим. Реквизит – книги, камертон и хронометр – имеют в пространстве спектакля и функциональное, и символическое значение. Камертон – атрибут вневременного хора, прислушивание к нему приобщает к музыке сфер. Хронометр отчитывает время жизни. Книги – творчество: то, что остаётся от человека в вечности.

Авторский спектакль носит исповедальный характер. Это честный, трудный и своевременный разговор. В зрительном зале люди разного возраста с разным жизненным и эстетическим опытом дышат тем же рваным, затруднённым и прерывистым дыханием, что и хор на сцене. Публика всматривается и вслушивается, проявляя редкую способность к сопереживанию, ловит и впитывает каждое слово, каждый звук, каждое движение.

Можно надеяться, что музыкальный, ритмический и семантический параллелизм этого плача дходит до каждого сердца: «Стол расколдован, дом разбужен». Композитор Ксения Коган посадила Цветаеву седьмой за стол – и посадила ровно так, как сама поэт при жизни и просила: с краю.

В нашем театральном пространстве спектакль «Золотая рыбка. ЧБД» режиссёра Павла Рябова невольно воспринимается как послесловие к спектаклю Яны Туминой «О рыбаке и рыбке», поставленном в Театре кукол Карелии, тем более что и здесь синий полиэтилен становится образом моря. Это постскриптум к сказке Пушкина, которую разыгрывает эксцентрический дуэт «Мимилашки», сохранившийся даже внутри объединения «ОК.НО»: Юлия Куйкка и Настасья Шум.

Спектакль закольцован. Он начинается с телефонного звонка и заканчивается телефонным звонком. А между ними – не одна, а целых две женских судьбы.

В экспозиции в своём подводном мире Рыбка-психотерапевт принимает срочные вызовы. «Не печалься! Ступай себе…» – четыре раза спокойно говорит она Старику. Запросы Старухи – материальные вещи и общественное положение – Рыбка создаёт с помощью пластики. И если корыто и изба получились у неё сравнительно легко, то дальше зрители видят, как всё с большими усилиями каждый раз удаётся ей выполнить озвученные Стариком желания. Приходит понимание, что волнение на море – это просто побочный результат работы Рыбки по превращению Старухи в дворянку и затем царицу, а не свидетельство её эмоций. Она выше эмоций.

На пятый звонок Рыбка молчит в трубку и буквально сматывает своё волшебство. Но эта Рыбка в ответе за тех, кого приручила: она смело выходит из моря и включается в дальнейшую работу.

Старуха Юлии Куййка врывается, как фурия, в пространство спектакля в предвкушении того, как станет владычицей морскою. Актриса – на высоченном градусе, на пике эксцентрики: её героиня тренируется дышать под водой, изображая рыбку. И долго ещё Старуха-Куйкка пребывает в своей сказке, которая закончилась: у неё были планы, а Старик её подвёл, и надо его найти, чтобы он сходил к Рыбке и всё исправил.

А тем временем Рыбка разыгрывает со Старухой «Шоу Трумэна», становясь её единственной реальностью. Вокруг Старухи раздаются шепотки, доносятся слухи: подозрительность Старухи почти готова обернуться паранойей. Рыбка спешит на помощь.

Она выбирает первого персонажа, останавливается на Полицейском. Смешной и нелепый, как Чарли Чаплин, в костюме не по росту, непритворно пугающийся агрессивности Старухи, Майор Окунев ведёт допрос, который для Рыбки – что-то вроде платоновской майевтики, а для Старухи – глупая и пустая формальность. Когда Старуха плачет, Рыбка ей в качестве платочка даёт кусочек моря-полиэтилена: чудеса возможны, но вызывает этим новым всплеск подозрительности. Диалог полон гэгов и приколов, действительно смешных в исполнении этого многолетнего дуэта, где актрисы понимают друг друга с полуслова.

Вторая сцена – пресс-конференция, где Рыбка играет Ведущую, идёт в режиме реального времени и включает в себя интерактив: вопросы из зала зачитывают зрители. Названия изданий, от имени которых вопросы задаются, придуманы изобретательно и забавно – в отличие от самих вопросов. Ретардация сцены намеренная: Юлия Куйкка по-прежнему существует в образе полубезумной Старухи, но Рыбка-Ведущая её уже не боится. «Всё наладится», – твердит Ведущая, снова подавая Старухе платочек-кусочек моря.

Третья сцена – уличная. Старуха уже стала узнаваемым мемом, предметом городского фольклора. И Рыбка-музыкант, наигрывая на укулеле, поёт песню о том, что «Старик ушёл к другой…». И неожиданно чуть вспыхнувший огонёк ревности заставляет Старуху вспомнить, как жила она со Стариком тридцать три года, и сорваться в исповедальный монолог: «Что делать с проклятою бабой?», – кричит она в зал, – «Женщины с Венеры? Я – из землянки! …Хоть месяц пожила по-человечески». И спрашивает у зрителей – а вы другие? Вы бы не использовали предоставившуюся возможность? И вновь появляется кусочек моря.

«Пойдём в поход?» – спрашивает внезапно Рыбка в облике Уличного музыканта у практически дозревшей Старухи. И они идут, бегут из последних сил и оказываются на побережье: солёный морской ветер, плещущие волны…

И тут Рыбка-Шум самоотверженно даёт Старухе себя поймать! «Ты?!», – удивлённо вопрошает Старуха-Куйкка. У её героини появляются и права, и возможности отыграться и за предыдущее фиаско, и за допрос, ток-шоу и уличные песни: зрители уже видят по лицу Юлии Куйкки, как забродили в Старухе мысли.

 «Откуплюсь, чем только пожелаешь», – напряжённо говорит Рыбка-Шум. И хотя зрители уже знают, чем кончится спектакль, они вместе с рыбкой замирают в момент проверки человечности. И ведь Старуха могла бы попросить, чтобы ей вернули Стрика: она же его искала весь спектакль! Но нет. Звучит хрестоматийное: «Твоего мне откупа не надо. Ступай себе в синее море, гуляй там себе на просторе». На берегу моря прошедшая проверку на человечность Старуха смеётся, когда в неё попадают брызги, и молодеет.

В эпилоге раздаётся звонок. Старуха подходит к ракушке: «Кто?». И зал догадывается, кто. В финале в темноте старухины реплики «Я тут за хлебушком ходила… Ушицы хочешь? Нет-нет, я борщика сварю» превращают Старика и Старуху в Старосветских помещиков, у которых еда становится выражением любви.

«Арка» дарит билет на церемонию за отзыв на любой спектакль «Онежской маски-2026». Присылайте свои отзывы в сообщения группы АркА - журнал о культурных событиях. Ваши тексты будут напечатаны на страницах журнала, а тот или та, чей отзыв будет признан редакцией лучшим, получит место на церемонию «Маска мимо! или Что-то пошло не так» на сцене Музыкального театра Карелии. Не пропустите возможность подвести итоги XXIV Республиканской театральной премии вместе с актёрами всех театров: не позвольте маске пройти мимо вас!